Последний свидетель Озаричей: бывший узник Павел Сорокин рассказал, как выжил в фашистском аду | Новости Гомеля
Выключить режим для слабовидящих
Настройки шрифта
По умолчаниюArialTimes New Roman
Межбуквенное расстояние
По умолчаниюБольшоеОгромное
Дмитрий Чернявский Дмитрий Чернявский Автор текста
16:35 17 Июня 2024 Общество 2234

Последний свидетель Озаричей: бывший узник Павел Сорокин рассказал, как выжил в фашистском аду

– Столько я всего пережил, столько перетерпел в детстве, – вздыхает бывший несовершеннолетний узник концлагеря Озаричи Павел СОРОКИН, которому 14 июня исполнилось 90 лет. Вероятно, он последний из гомельчан, кто помнит о страшных событиях 80-летней давности. Но до того как прочувствовать все ужасы пребывания за колючей проволокой, Павел Захарович четыре года прожил в оккупации в деревне Хомичи Рогачёвского района.

Патроны для партизан

– Поначалу немцы и полицаи не зверствовали. Староста Ерофей сумел доказать, что в нашей деревне партизан нет, хотя семьи народных мстителей проживали в хатах по соседству с нашей. Как-то раз машина гитлеровцев подорвалась на мине, установленной по дороге в наши Хомичи. Мать схватила нас – четверых детей – и ушла на время в другую деревню. Думала, что фашисты направят к нам карательный отряд, но и в этот раз всё обошлось. Староста сумел убедить немцев, что никто из его односельчан не причастен к диверсии, – вспоминает Павел Захарович, чей отец  погиб на фронте в 1942 году. – Мать осталась вдовой. Моей старшей сестре исполнилось десять лет, мне – восемь, брату шесть, а младшая Нина была совсем малюткой.  



В 1943 году в деревню Хомичи верхом на лошадях нагрянули полицаи. Вместе со своими семьями они поселились в пустующих домах. 

Моя хата была частично врыта в землю, поэтому коллаборационисты устроили у нас караульный пункт, где дежурили по ночам. Днём они покидали наше жильё, оставляя кое-где патроны. Я с братом собирал их и передавал через знакомого парнишку партизанам.   

Как-то полицай заметил в моей руке патроны и сказал: «Иди-ка сюда и дай мне то, что зажал в кулаке». Он посмотрел на мой «боеприпас» и предупредил: «Пока мы здесь, патроны не трогай. Иначе тебя будут допрашивать, сильно накажут, а могут и расстрелять». Полицай положил патроны в углу своего сарая, прикрыл их соломой, а затем добавил: «Ты вроде бы хороший парень, лучше води на выпас мою лошадь и корову». Жена этого полицая стала моей матери отдавать весь вечерний удой. Вскоре полицай исчез из нашей деревни. Как мне рассказал знакомый – ушёл в партизаны.

Узнав это, я тут же кинулся к схрону в сарае, где нашёл около 100 патронов и гранату. Я позвал своего приятеля, у которого сестра была замужем за партизаном, и в ту же ночь мы передали боеприпасы в лесной отряд. 



Кто не мог идти – тех расстреливали

– Но особенно много можно было найти немецких боеприпасов в рогачёвской земле в 1944-м, когда советские войска пошли в наступление. Тогда-то и случилась с нами большая трагедия. – Павел Захарович на секунду замолкает. – Фашисты схватили всех моих односельчан и к вечеру пригнали в деревню Заполье Рогачёвского района. Завели в большое гумно и закрыли на замок. Мы решили, что нас сейчас сожгут, и приготовились к смерти. Но утром дверь открыли и снова погнали в деревню Гусаровка, где затолкали всех в крайнюю хату. Было так тесно, что негде было даже прилечь. Часов в 11 вечера принесли на всех бидон сивого по цвету супа с перчинками. Отведав этой водянистой похлёбки, мы легли голодными спать, – вздыхает Павел Сорокин. – А через день моего деда, мать с четырьмя детьми вместе со всеми односельчанами погрузили в кузов крытой брезентом машины и привезли в деревню Красный Берег. Спустя два дня фашисты  подогнали поезд и завели всех в товарные вагоны. Везли всю ночь. Когда прибыли на место, я увидел полустанок, за ним площадь, а там – множество людей и костры. Только мы решили присесть у костра, чтобы обогреться, как к нам на лошадях подъехали полицаи с винтовками и автоматами за спинами. «Вперёд!» – скомандовал один из них, и огромная людская толпа двинулась по дороге. Шли целый день и ночь. Кто не мог двигаться – тех расстреливали. Помню, нас обогнал мальчишка лет 12 и упал на землю. Только что убили его мать. Все плечи у него были в крови. Был он босой, стопы посиневшие, так и не поднялся больше.


– Помню, как рядом с нами положили женщину лет 30, которая стонала и умирала на моих глазах. Она подошла к колючему ограждению лагеря Озаричи и получила пулю от фашиста, сидевшего на вышке, – вспоминает Павел Сорокин.



Хлеб был заминирован

– Когда мы подошли к воротам лагеря Озаричи, фашисты отделили от нас группу девушек и юношей. Часть из них должны были рыть окопы, а часть, среди которых были мои знакомые Пётр и Антон, отправили в германское рабство. Остальных загнали на болотистую землю. А там мелколесье, кругом вода. Мы разместились на кочках, – вспоминает Павел Сорокин. –  Хорошо, что мой дед Иван был предусмотрительным человеком и взял с собой топорик, которым нарубил веток и выстелил ими землю. В вещмешке у него было немного муки, из которой он в котелке сварил затирку. Палить огонь запрещалось, но люди всё равно жгли костры, из-за чего по земле стелился плотный дым, так что дышать было нельзя.
Взрослые рассказывали, что гитлеровцы бросали с грузовика в голодных людей хлеб и таким образом развлекались. А ещё эти изверги положили горку хлеба за колючей проволокой. Когда нас освободили солдаты Красной армии, то узники побежали к этому хлебу, а он оказался заминирован. Вообще, весь лагерь был заминирован по периметру, из-за чего погибали люди, только что обретшие свободу от фашистских палачей.

Семь самых вкусных сухарей

– Я считаю, что мы выжили только благодаря дедушке Ивану. После освобождения красноармейцы выдали нам семь сухарей – на каждого члена семьи. Вы не представляете, с какой радостью мы их грызли. Ничего вкуснее я потом не пробовал. А когда добрались в родные Хомичи, то там после немцев остались землянки с ящиками, полными смазанных патронов. Драпали от Красной армии и бросили всё своё добро, так им и надо, – улыбается Павел Сорокин, для которого пребывание в Озаричах аукнулось серьёзной болезнью. – Я сильно застудил почки, весь опух, был, как говорится, не жилец. Мать не думала, что я выживу. А так как в доме было нечего есть, мама кормила меня толчёной коноплёй с кусочками хлеба. Не­ожиданно я пошёл на поправку и за полгода чудесным образом выздоровел. Оказалось, неспроста. Став взрослым, узнал у одного мужчины с Украины, что у него тоже отказывали почки. Так ему врач из Одессы посоветовал пить отвар из конопли по три стакана в день. И такое лечение сработало. 

Повзрослев, Павел Сорокин служил командиром танка в Советской армии, став отличником боевой и политической подготовки. Работал прорабом на стройке в Казахстане, где повстречал любовь всей своей жизни – учительницу Нину, с которой прожил 57 лет. Учился в горном техникуме и строительном институте Джамбула (ныне город Тараз). Затем почти 20 лет отработал помощником начальника по технике безопасности, а после горным мастером на угольной шахте Сахалина. Приходилось опускаться на глубину до 130 метров, чтобы шахтёры выполнили план по добыче полезного ископаемого. Многие годы Павел Захарович сотрудничал с редакцией рогачёвской газеты, писал заметки, стихи, среди которых есть и те, которые он посвятил своей малой родине. 

«Калі б мяне хто запытаў, аб чым я мару часам, /Таму я б шчыра адказаў – дамашні хлеб мне б з квасам./ Той, што матуля выпякала і на лісце ў печ сажала./ Мне хоць бы пах яго пачуць, хоць бы кавалачак глытнуць./Аб тым я мару дый і плачу./Но ўжо ніколі не ўбачу/ Зямлі той чорнай, урадлівай/ І жаўрука над нашай нівай./І больш не пакаштую таго хлеба,/Той бульбы, што расла пад чыстым небам», – читает Павел Захарович по памяти стихи, в которых чувствуется тоска о далёком детстве ребёнка, пережившего войну.


Воспоминание

Как вспомнишь детство –        
                          слёзы текут,
Под сердцем щемит
                         и скребёт,
Те годы ушли, но огнём 
                               пекут,
Душу как-то коробит,                    
                               жжёт.

Мы тогда совсем 
                          малышами
Шли, оказалось, к пункту              
                           смерти,
Был ли тогда Бог с нами,
Или же болотные черти.

Не хочется вспоминать той 
                              картины:
Вереницу детей, стариков.
Шли молча, сгорблены                        
                              спины,
Под дулом винтовок, острых
                             штыков.

Речь немецкая: 
                         «Шнеле, шнеле!»
И сейчас звучит в ушах,
Мы двигались медленно,
                            еле-еле,
Многих детишек несли 
                           на руках.

Голодные, с лужицы водица,
Без отдыха, без привала,
Усталые потные лица.
Простуда не спала, стегала.

И падали люди, с трудом
                       поднимались,
Ведь, хоть умри, а идти
                       было надо:
Немцы добить
                       не стеснялись,
Для них были мы животных
                            стадо.
           
Я помню случай на дороге, 
Как нас мальчишка обогнал,
Босой, уже синели ноги,
Ещё немного – и в итоге,
Он сел и, кажется, не встал.

Была постилка на плечах
И пятна крови выступали,
Он помощь ждал, был весь
                           в слезах, 
Но как помочь, люди 
                          не знали.

Где обувь взять? 
                        Остановиться
Не смей, иначе ты пропал,
Тут же судьба твоя 
                        решится,
Твоя судьба с его сроднится,
Ведь немец жалости 
                         не знал.

Босой мальчишка и сейчас
Бежит в глазах передо
                          мною,
Он, счастья не познав, угас,
Дождём умытый и слезою.
Но вот и болото, не слаще
                         дороги,
Суровый взгляд часовых,
Ветер и снег, промокшие
                          ноги,
Уже половина больных.

Из проволоки колючей забор,
Высокий в два ряда,
Туда нас загнали, словно
                       ты вор,
Хоть и не был им никогда.

Из лапок еловых постели,
Под вой ветра засыпали.
Длинные пулемётные 
                        трели
Днём и ночью не стихали.

То время трудно описать.
Всё, что тогда мы 
                      испытали,
Те муки, с чем можно 
                     поравнять?
Дай Боже, их бы вы не знали.

Да, узник не простое слово,
В нём заложено много 
                       невзгод:
Это море бед без пищи 
                       и крова, 
В ад попавший ещё живой
                       народ.

А народ был – дети, старики.
К нам судьба так 
                     повернулась,
Нас поднять хотели 
                      на штыки,
Как много нас с болота 
             не вернулось!

Ваша юность и детство 
                          другое,
Пусть даже бывает 
                         и с кислинкой,
Не всё хорошо, есть плохое,
Бывает, коснётся беда 
                         паутинкой.

Но главное – мирное небо,
Не видеть пожаров, 
бомбёжек не знать,
Во сне не искать хоть 
                       корочку хлеба,
Под вой миномётов
                       не спать.

Я рад, что вы и мои дети
Такой беды не испытали,
Сегодня вас в другие сети,
Загнали, в чём-то обокрали.

Юлит и зло, и много горя:
Чернобыль клацает зубами,
Он плеснул волною моря 
И длится всплеск этот 
                       годами.

Но ведь у вас всё впереди,
За своё счастье поборитесь,
Да, нелегко его найти, 
Одно прошу – пока учитесь!

Павел Захарович Сорокин


Автор фото: Дмитрий Чернявский

Нашли ошибку в тексте? Выделите ее, и нажмите Ctrl+Enter
Обсудить новость в соцсетях

N