Оружие Победы. Прицельно по врагу | Новости Гомеля
Дмитрий Чернявский Дмитрий Чернявский Автор текста
12:40 15 Июня 2015 Беларусь помнит

Оружие Победы. Прицельно по врагу

Фронтовики за годы войны стали закалёнными солдатами, их воля и мужество не уступали в крепости оружейной стали. За каждой винтовкой и пулемётом, за каждым артиллерийским и танковым выстрелом, брошенной гранатой и гулом самолёта встаёт история человека, руки которого превращали боевую технику в грозную силу в жестокой битве с врагом. 
 
 
Редакция газеты «Гомельские ведомости» совместно с Гомельским областным музеем военной славы продолжает проект, посвящённый 70-летию Победы в Великой Отечественной войне. Ветераны спустя многие годы прикоснутся к оружию, и их воспоминания оживут. Музейные экспонаты соединятся с фронтовыми историями свидетелей тех судьбоносных событий. И мы перенесёмся на поля сражений, пройдём по дорогам войны, чтобы вместе с воинами пережить все фронтовые испытания. 
 
 
– Метко стреляли? – интересуюсь у Евгения Видолиса, которому довелось воевать со снайперской винтовкой.
 
 
– Я без прицела хорошо это делал, а с прицелом так бил – ого-го! Караулишь в окне фуражку офицерскую или пулемётчика, как увидел – жми на курок. Смотрите, у меня тут больше морщин, – проводит пальцем по левому глазу ветеран.
 
– От чего? От того, что постоянно закрывал глаз при стрельбе. Всё-таки два года на фронте в пехоте воевал.
 
 
Евгений Видолис уже ждёт нас на скамейке у подъезда, когда мы подъезжаем к его дому. На ветеране – синий элегантный костюм в полоску, отсвечивающие матовым блеском туфли, а в руках – изящная бамбуковая палочка.
 
– Сам смастерил, – поясняет фронтовик, замечая мой интерес. – Ручку приделал от зонта деда, который родился в Литве, как и мои родители. Что-то на ноги слаб стал, поэтому теперь с палочкой хожу. Только вот беда, забывать её в магазинах начал.
 
– А туфли модные специально под костюм купили?
 
– Да им уже 25 лет. Аккуратно ношу, – добавляет 90-летний ветеран. 
 
– А со снайперской винтовкой тоже аккуратно обращались? – продолжаю, садясь в машину.
 
– Конечно. Только воевал я с ней не больше двух недель. По должности был стрелком, а когда карабин заело после долгой ночной стрельбы, мне снайперку и вручили. Наверное, потому что до войны занимался в клубе ворошиловских стрелков. И стали посылать на разные задания.
 
 
 
 
Помню, на реке Шпре гитлеровцы решили прорвать наше окружение и выйти из Берлина. Мы были на высоком берегу, как у нас на Соже, а фашисты – на низком песчаном. Рванулись они к мосту, а мы давай по ним палить. 
 
За разговором подъезжаем к Гомельскому областному музею военной славы, где нас уже ждёт главный хранитель его фондов Игорь Хоришко. Он протягивает ветерану оружие.
 
– Узнаёте? – интересуюсь у Евгения Видолиса.
 
– Да, это снайперская винтовка Мосина, – фронтовик пытается передёрнуть затвор и после нескольких попыток констатирует: «заблокирована». Я ведь стрелял не с очень больших расстояний. Но старался уничтожать офицеров или вражеских пулемётчиков. В 45-м году мы не в обороне были, а всё время в наступлении, поэтому с такой винтовкой тяжеловато было воевать, особенно, когда в Берлине брали здание офиса или банка.
 
 
 
 
Как раз в это время обращаю внимание на картину, на которой изображены ликующие советские солдаты у здания взятого Рейхстага, и прошу Евгения Мартыновича стать рядом. Ветеран приставляет винтовку к плечу, целится, только вместо выстрела слышится щелчок фотоаппарата. Пока идёт съёмка, фронтовик продолжает держать на весу четырёхкилограммовую винтовку, и его руки даже ни разу не дрогнули.
 
 
– Не тяжело? – пытаюсь поддержать за дуло оружие.
 
– Вообще, тяжеловато, – улыбается Евгений Мартынович и пытается, крутя колёсико, настроить прицел. – Плохо, что зрение у меня из-за глаукомы уже не то. 
 
 
После небольшой фотосессии фронтовик садится на скамейку и, приставив к колену винтовку, как когда-то, наверное, на привале, начинает вспоминать.
 
– Было это под Берлином. Послали нас после форсирования реки выбивать немцев из леса. «Вас будут поддерживать два пулемёта “Максим”, – объявил командир. – Артиллерия осталась на том берегу, поэтому помочь не сможет». Ну, и что мы? Шли под пулями. Заместителя командира взвода сразу ранило. Моему товарищу пуля в плечо попала. Просит: «перевяжи». Я отвернул шинель, а у него под ней костюм. Думал, наверное, после атаки в городе погулять, а отправился в медсанбат. Передал я раненого санитарам, а сам вперёд по мелколесью побежал. Немцы начали стрелять так называемыми разрывными пулями «дум-дум». Бегу я, а тут ещё дождик стал накрапывать. Раз – и у меня пилотка упала. Решил, за сучок зацепилась. Поднял. Смотрю, выше звёздочки пилотка на две части распорота и нитки торчат. В голове мелькнула мысль: «Неужели за ветку зацепился?» Потом сообразил – пуля прошила. А кто же стрелял? Видно, снайпер прицелился в звёздочку, а я в этот момент чуть пригнулся. В общем, в сантиметре смерть прошла. Я звёздочку снял, пилотку на землю кинул и дальше в атаку бросился. Ну что стоило мне пробитый головной убор за пазуху положить? Просто не думал тогда, что жив останусь, а то бы забрал как реликвию. В музей можно было бы её отдать. Вскочил я потом в траншею, глядь – лежит чехол от прицела снайпера, который, видимо, в меня стрелял. А дождь стал усиливаться, и вода за воротник потекла. Рядом немецкая каска валялась. Я её и надел, чтобы окончательно не промокнуть. И тут слышу сзади русский мат. Один из бойцов мне кричит: «Что ж ты! Я чуть в тебя не выстрелил. Хорошо, что телогрейку твою увидел». А пилотку я потом у раненого солдата позаимствовал.
 
 
 
 
– Не страшно было вот так ходить в атаки?
 
– Вы знаете, как говорят, проявлял мужество. А мужество – это умение скрыть страх. Вот так. Каждый боялся. Честно скажу, бывало у меня во время боя и какое-то безразличие. Идёшь под выстрелами по полю, и безразличие к смерти просто накатывает.  «Боженька, спаси и сохрани» – повторяли. К Матери Божьей обращались. Особенно те бойцы, у которых семьи были. А я просто старался не отставать и воевать наравне со всеми. 
 
 
– И ранений у вас не было?
 
– А вот две полоски на лбу, – Евгений Видолис подносит к голове палец. – Во время немецкого артобстрела снаряд в дом угодил, и кирпичи в меня полетели. Да в пятку осколок гранаты, разорвавшейся позади меня, попал. Ботинок пробило, и кусок железа застрял в ноге. Выдернул я его и побежал дальше в атаку. А потом вся портянка в крови была. Санитар перевязал, вот и всё лечение. Правда, шрам остался.
 
 
Евгений Мартынович переводит взгляд на картину с изображением взятого Рейхстага и, помолчав, продолжает:
 
– В Берлине при захвате домов у нас особая тактика была: заходили в помещение. Два бойца впереди шли, а один чуть поодаль сзади страховал – на случай, если дверь неожиданно за тобой откроется и фашист захочет выстрелить в спину. Помню, зашли в подвал. А там немки скрутили паренька лет шестнадцати и забрали его оружие, чтобы он в нас не стрелял. Потому что мы могли и гранату в ответ метнуть, не зная, что там мирные жители. Эти мальчишки-«фаустники» били по нам из домов часто.
 
 
– А помните, как встретили 9 мая? – перебиваю Евгения Мартыновича, заметив, как он бросает взгляд на ликующих на картине солдат.
 
 
– Тут надо рассказать всё подряд, полностью. Серьёзное было дело. Окопались мы 7 мая возле Эльбы. Ждём приказа наступать. Видим, едет немецкий танк с белым флагом, а на нём стоит генерал с лампасами. И направляется он в городок, где находилось наше командование. Там состоялись переговоры, на которых условились, что немцы оставляют для нас на берегу свою боевую технику, а сами переправляются в плен к американцам. 
 
 
И вот видим, подъезжает к нам машина с немецкими офицерами, останавливается у кустов возле реки. Достают они бутылки и кричат нам, чтобы шли пить французское вино за перемирие. Оставили нам спиртное и укатили. Только слышен за кустами звон бочек пустых – плоты, значит, делают. И вдруг… Что такое?! Началась дикая стрельба. Оказалось, что одна из немецких частей решила прорваться с боем, не зная о заключённом перемирии. Стали фашисты штык-ножами резать наших солдат, которые укрепились на правом фланге. И мы стихийно, без приказа – командование было в городе – поднялись и ринулись в эти кусты лозовые. Досталось и тем немцам, которые знали о перемирии, и тем, кто не знал. В ход пошли гранаты, штыки, пули. В общем, набили мы их там тьму. 
 
 
– И это перед самым Днём Победы? – удивляюсь.
 
 
– Нет, перед Днём Победы 8 мая нам баню устроили. И мы мылись. Некогда ведь было. Всё вперёд и вперёд шли. Ночью шли, днём стреляли, спали на ходу. По 50–70 километров проходили. Несли службу пограничную. Так что баня была в самый раз. А 9 мая патрулировал с товарищем двухкилометровый участок Эльбы. И увидел немца, который на маленьком плотике плывёт к американцам. Кричим: «Цурюк!» Назад, значит. А он ещё сильнее гребёт. Думаем, если кто увидит из наших, что не уследили, так нам влетит. Приложились вдвоём из оружия, и фриц с концами поплыл по течению. А что делать. Был у нас приказ никого не пропускать.
 
 
На обратном пути в машине Евгений Видолис рассказывает, как жил в оккупированном Гомеле и как его, 16-летнего подростка, полицай заставлял в промёрзшей земле копать могилу для фашистского солдата, а он не послушался и убежал. О том, как боялся попасть на каторжные работы в Германию.
 
 
 
 
– Евгений Мартынович, как вы думаете, благодаря чему вам удалось выжить на фронте? – задаю на прощание вопрос.
 
 
– Повезло просто. В меня стреляли, а я бежал дальше. Вот и всё. Видите, у меня браслет на руке медный? Это от давления. Спрашивают: «А помогает?» Я говорю, если веришь, то помогает. А в то, что на фронте выжил, до сих пор не верится.
 

Автор фото: Ирина Чернявская

Нашли ошибку в тексте? Выделите ее, и нажмите Ctrl+Enter
Обсудить новость в соцсетях