Дмитрий Чернявский Дмитрий Чернявский
11:30 07 Марта 2019 Общество

Михаил Морозов: «Не пойду на компромисс даже за миллион долларов»

Он снимался в советской киноклассике о Шерлоке Холмсе и в современных сериалах о лихих 90-х. А потом сменил малиновый пиджак на элегантный костюм, чтобы ставить моноспектакли о Пушкине и Булгакове. Заслуженный артист России Михаил МОРОЗОВ рассказал о белорусской родне и о том, почему съёмки в блокбастере «Спасти Ленинград» так дороги его сердцу.



«Я паеду ў Магілёў!»
– Михаил Леонидович, есть ли то, что связывает вас с Беларусью? В профессиональном или личном плане? 

– Я на четверть белорус по отцу. Мой дед Егор, проживший всю жизнь в Ленинграде и воевавший за этот город в годы Великой Отечественной войны, родом из посёлка Морозовка Могилёвской области. С Беларусью меня связывает и работа в кино. 27 лет назад начинал сниматься в роли первопечатника Франциска Скорины в телефильме белорусского режиссёра Бориса Степанова. Он заболел на съёмках и умер, поэтому производство картины постепенно сошло на нет. С сольными вечерами, посвящёнными Михаилу Булгакову и Ивану Крылову, пару лет назад побывал в Минске. Люблю этот город – опрятный и по-настоящему столичный. Скажу больше: Беларусь вся такая. Это отдельный мир, который привлекает чистотой и вызывает у меня большое уважение.

– Может, дедушка говорил на белорусском языке?

– По-белорусски дед не говорил, но акцент у него был сильный. Это двугубное «ў»: «Я паеду ў Магілёў!» Произносил «не около», а «каля проспекта Наук». Как преподаватель сценической речи я очень тонко чувствую эти моменты. «Дз», «дж» – это всё было в его говоре. Дед был настоящим белорусом, причём не из покладистых, а с гонором. Хотя у него и была «бронь», пошёл в 41-м году добровольцем в народное ополчение защищать Ленинград. Дали им одну винтовку на несколько человек, горсть патронов – и на передовую. Дед Егор умудрился за три месяца боёв получить орден Отечественной войны II степени. Почти все, кто с ним воевал, полегли, а дед потерял правую руку, но остался жив. После войны работал сталеваром на заводе, поднимал страну. 



Хлеб из противогаза

– Недавно состоялась премьера фильма «Спасти Ленинград», где вы сыграли эпизодическую роль. Для ваших родных из Петербурга блокада, вероятно, была далеко не эпизодическим событием? 

– Бабушка с мамой пережили две самые страшные блокадные зимы и только потом были эвакуированы. А так бы, наверное, погибли. Тяжело об этом говорить. У ленинградцев это вот здесь сидит (показывает на грудь в области сердца). Даже у молодых людей пережитое блокадниками как будто в крови осталось. Зафиксировалось на генном уровне. Потому что все эти воспоминания передаются из поколения в поколение. 

– Может, поделитесь эпизодом…

– В один из особенно тяжёлых блокадных дней мама (а ей было три года) плакала, повторяя: «Хочу есть, есть, есть». А дома уже не было ничего. Бабушка Шура стала внимательно осматривать полки и нашла противогаз мужа Николая, воевавшего на фронте. Он лежал там с 1939 года, ещё с финской войны. И в противогазе, представляете, было спрятано несколько сухарей. Эти кусочки хлеба спасли тогда мою маму. 

– Впечатляет…

– Вторая история вообще сногсшибательная! Она связана с пивоваренным заводом «Красная Бавария», который после Первой мировой войны строили пленные немцы. Когда предприятие работало, запах солода разносился над всем Петровским островом. Так вот, на заводе была равная по площади футбольному полю солодовня. Под её полом во время блокады случайно обнаружили метровый слой солода, который за многие годы натаскали крысы. Людям в кулёчки рассыпали этот старый солод, смешанный, извините, с засохшими крысиными экскрементами. И эти зёрна спасли маму с бабушкой. 

Я уже не говорю о том, что все ремни деда были сварены и съедены, как и его запасы клейстера (клей, изготавливаемый из крахмала или муки). Кстати, дед Николай прошёл в пехоте Гражданскую войну, финскую и всю Великую Отечественную и остался жив. Тоже чудо! А мама до сих пор вспоминает, как в блокадном 41-м они жили в старом деревянном доме с печным отоплением. Чтобы не замёрзнуть, сожгли все книги из огромной библиотеки. Среди изданий, которые пошли в печь, были, например, прекрасные тома «Всемирной истории». Это спасало в 30-градусные морозы. А когда стало совсем худо, бабушка решила продать единственное ценное, что у неё осталось, – большие серьги с изумрудами и бусы. Пошла к оценщику. «За них вы могли бы купить хлеба на год вперёд», – ответил тот. В итоге бабушка выменяла на толкучке украшения только на полбуханки чёрного хлеба.

– В общем, вам было о чём вспомнить на съёмках киноленты «Спасти Ленинград». 

– Да, ведь фильм основан на реальных событиях. Когда немцы замкнули кольцо вокруг города, было решено на старых баржах чуть ли не принудительно эвакуировать граждан. У режиссёра получился, на мой взгляд, русский «Титаник». Хотя у меня там небольшая роль-вкрапление – всё равно отрадно было сниматься у любимого мною Алексея Козлова, с которым я работал в 26-серийном сериале «Чума».

– Это про лихие 90-е, где вы в малиновом пиджаке играете бандита? 

– Хотя сериал снят о непростом времени, получилось его передать с долей юмора, ощущением даже какой-то ностальгии. Вообще, на первом этапе работы в кино мне доставались роли милиционеров. В том же фильме «Гений» с Александром Абдуловым. А потом в «Улице разбитых фонарей» моя правоохранительная история стала потихоньку дрейфовать в криминальную сторону, и я стал заканчивать роли в наручниках. Персонажи становились всё гаже и гаже. И когда перед сериалом «Чума» я сыграл очередного негодяя, то решил, что хуже героя в карьере не будет. Как же я ошибался! Этот Борис из «Чумы» в малиновом пиджаке оказался совсем плохим типом. Но ведь отрицательного персонажа играть всегда интереснее. 

– Вы снимались в советском кино, сейчас играете в сериалах. Не кажется ли вам, что уровень современного кино заметно понизился?

–Да, в 90-е, начале 2000-х продюсеры гнали сериальный процесс как ошпаренные. Серию давай за неделю, а то и за день! Сейчас всё меняется. Снимают много лент, конкуренция огромная, поэтому фильмы становятся лучше. Да и кадры в большинстве своём остались прежние. Люди никуда не делись. За последнее время на телевидении появились почти шедевры. Те же «Оттепель», «Домашний арест», где сатира переходит в лирику. Это вообще картина высшего класса. А вот в большом российском кинематографе никак не переболеют беготнёй за голливудским кино. Хотя признаюсь, мне легче рассуждать, так как я служу в театре имени Георгия Товстоногова, преподаю сценическую речь. Есть независимость, поэтому смотрю на всё со стороны.



Вознесенского не заказывают

– В России 2019-й объявлен Годом театра. Это нужно больше актёрам или всё-таки зрителям, чтобы повысить их интерес к театральному искусству?

– Мне думается, год литературы, спорта, науки и так далее – это хорошая задумка хотя бы для того, чтобы напомнить людям о важных сторонах нашей жизни. Потому что погружаясь в повседневный быт, мы о многом забываем. А что 2019-й может дать театру? На моей работе в театре он никак не отразится, да и не должен. Нелепо думать, что если объявлен Год театра, то нас ждут гениальные спектакли. Только представьте, провозгласили, например, Год живописи и… пошли косяками «рафаэли», «микеланджелы». Это же абсурд, правда? Год театра нужен, на мой взгляд, как рекламная акция на уровне государства. Мне думается, достаточно его объявить – и уже будет польза. Хотя бы в том, что высокое руководство страны будет инициировать проведение всевозможных фестивалей, выделять средства на яркие премьеры. Это всё важные вещи. 

– Вы создали моноспектакли по творчеству Пушкина, Лермонтова, Толстого и многих других литераторов XIX века. А не хотелось бы выступить с чтецкой программой, посвящённой поэзии Евтушенко, Вознесенского, которые ближе по времени? 

– Чтецкая программа – звучит ужасно! Я называю моноспектаклем любой выход к публике. Тут нужно поговорить, как вообще к этому пришёл. Я создаю свои литературные спектакли по двум причинам. Когда очень хочется. Независимо от того, будет ли действо иметь успех. Либо по заказу комитета по культуре Санкт-Петербурга. Признаюсь честно, треть моего репертуара – это официальные заказы. Но у меня есть один принцип. Главное, чтобы это была литература высокого класса. Хочется здесь привести четверостишие из великого стихотворения Твардовского «Я убит подо Ржевом», которое является одним из моих девизов по жизни: «Та последняя пядь, что уж если оставить, то шагнувшую вспять ногу некуда ставить». Должна быть граница компромисса. Даже если заказчик предложит миллион долларов для популяризации плохой литературы – откажусь. 

Что же касается Евтушенко и Вознесенского, то их пока никто не заказывает, а делать по ним моноспектакли (я отдаю должное и тому и другому) пока руки не дошли. Возможно потому, что эти поэты пока на слуху. По этой же причине я не делаю спектакли по Бродскому. Его сейчас только ленивый не читает со сцены. Если будет предложение по Евтушенко или тому же Рождественскому – с удовольствием. Ну вот не заказывают! Тут бы разобраться со своими 12 моноспектаклями. В этом году дал себе слово нового не делать. Просто чтобы отстоялись уже готовые работы. 

– Тот же Евтушенко вспоминал, как собирал на вечер поэзии 15-тысячный зал, а тиражи его сборников доходили до 100 тысяч. Не кажется ли вам, что сейчас интерес публики к литературе заметно поубавился?

– В конце 50-х–начале 60-х годов прошлого столетия поэты действительно собирали стадионы. В мировой истории это едва ли не единственный такой период, являющийся, скорее, исключением из правил. Массовое литературное явление было связанно с хрущёвской оттепелью. Люди искали не только поэзию, но и дух свободы. Сейчас я читаю стихи в аудиториях на 50 человек и выступаю с моноспектаклями в зале на тысячу человек. Как это было в Нижегородском кремле. Не напрашиваюсь, организаторы сами приглашают. Аншлаги на вечерах поэзии, хотя и не такие масштабные, продолжаются. Люди приходят, а значит, поэзия живёт. И я никогда не стану думать: «Наш народ стал менее культурным». Тем более что предложений выступить сейчас стало больше. Уверен, граждан, которые интересуются культурой, сколько было 30-40 лет назад – столько и осталось. Мало того, если говорить в целом об искусстве, их стало гораздо больше. Вы посмотрите, фестивали классической музыки растут как грибы, художественные выставки привлекают большое количество юношей и девушек. Не следует сбрасывать со счетов и такое явление, как преемственность поколений. Если дедушка делился с внуком воспоминаниями о том, как 50 лет назад посещал вечер поэзии, то и молодой человек наверняка захочет послушать стихотворца вживую. 

– Если душу оздоравливает искусство, то тело – спорт. Слышал, что вы любите много ходить пешком... 

– Даже очень. Полезно для сердца. Вот и в Гомеле от гостиницы по улице Советской до драмтеатра решил пройтись – три километра. Главное, чтобы физическая нагрузка была ежедневной. Поэтому после каждого спектакля стараюсь отжаться 100 раз. Замечательная вещь! Открою секрет – я ещё и морж. Периодически лазаю в прорубь на полторы минуты. А утром из постели иду в холодный душ. И потом, извините, не нужно много жрать. Питаться как можно проще. И, конечно, смотреть хорошее кино, посещать спектакли. Это тоже влияет на самочувствие. 

Автор фото: Дмитрий Чернявский

Нашли ошибку в тексте? Выделите ее, и нажмите Ctrl+Enter
Обсудить новость в соцсетях